— Кошелька случайно не находили?

— Нет, — ответила она и отвела глаза.

Наконец подала голос та самая старушка с черемухой:

— Какой он из себя?

— Черный, — сказала Надежда Степановна.

— И что в нем есть?

— Десять рублей денег. Квитанции.

— И все?

— Еще мелочь.

— Мелочь-то, что ли, не деньги? Сколь ее было?

— Не помню.

— Сама не знает, сколь у нее денег, — сказала эта старушка другой, сидевшей на соседнем ящике перед трехлитровой банкой с торчащими из нее бесцветными осенними гладиолусами.

Та охотно выразила свою солидарность, сказав:

— Богатые все стали, копейки уж и не считают.

— Потом еще станет говорить, что я взяла, — по тому же адресу добавила старушка с черемухой и лишь потом снова повернулась к Надежде Степановне.

— Давай, милая, вспоминай. Как вспомнишь, так и отдам. Много вас тут ходит. Может, и не твой.

На ней был плюшевый, с пролысинами, черный салопчик, мужские ботинки. Голова повязана застиранной косынкой с изображением собора Сакре-Кёр и Эйфелевой башни.

— Да у них на сберкнижке побольше нашего, — сказал стоявший поодаль старик в офицерском кашне и замолчал, скорбно поджав губы.

В ожидании грозы город затих. Прохожие поглядывали вверх и ускоряли шаги. Надежда Степановна уже совсем собралась уйти, наплевав на эту несчастную десятку, как вдруг услышала:

— Ты только меня правильно пойми, девушка. Я сейчас вся дрожу.

Старушка достала кошелек.

— Твой?

Глаза ее сияли.

— Чего молчишь? Язык от радости проглотила?

— Мой, — тихо сказала Надежда Степановна, чувствуя, что ее саму начинает бить дрожь.

Она взяла протянутый кошелек. Старушка не сразу отпустила его, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Надежда Степановна всем сердцем ощутила торжественность минуты.