— Тогда выйди и войди как положено.

Филимонов вышел, аккуратно прикрыл за собой дверь и три раза стукнул в нее со стороны коридора.

— Войдите, — гостеприимно отозвался Родыгин.

Дверь открылась, Филимонов переступил порог и замер.

— Ну, дальше, — подбодрил его Родыгин. — Что теперь нужно сказать?

— Можно войти?

— Ты уже вошел.

Облегченно вздохнув, Филимонов направился к своему столу, но Родыгин, как гипнотизер, на расстоянии удержал его отвесно выпрямленной ладонью. Филимонов ощутил, как прямо в грудь ему упирается что-то невидимое и упругое, похожее на струю воздуха от вентилятора, только тоньше и тверже. Он задом отступил обратно к двери.

— Теперь нужно попросить разрешения сесть на место, — подсказал Родыгин.

Филимонов молчал. Он чувствовал, что скоро зазвенит звонок. Звонок всегда начинался щекоткой в животе, а уж потом слабым эхом гремел по этажам.

— Давай начнем все сначала, — предложил Родыгин. — Выйди еще разок и постучи.

— Честное слово, меня тошнило! — сказал Филимонов.

— Пожалуйста, — попросила Векшина, — разрешите ему сесть!

Она по себе знала, какое охватывает бесконечное одиночество, если что-нибудь заболит в школе, голова или печень. Недавно на истории у нее пошла носом кровь, Надежда Степановна уложила ее в учительской на диване, и она весь урок пролежала там лицом к потолку, думая о смерти.

Сейчас, чтобы не расплакаться, нужно было немедленно вспомнить что-нибудь хорошее. Векшина стала вспоминать Новый год. Для школьной елки мама сшила ей костюм принца из “Золушки”, папа купил в магазине “Подарки” стеклянную пепельницу в виде туфельки. Праздник устроили в спортивном зале, елка стояла на диске старого проигрывателя и начинала вращаться со скоростью тридцать три оборота в минуту, когда Дед Мороз стукал об пол своим посохом. Надежда Степановна, одетая Снегурочкой, села прямо на пол, сняла один валенок, взяла у Векшиной ее хрустальную туфельку, с которой она неприкаянно ходила туда-сюда вдоль шведской стенки, и уморительно пыталась надеть ее себе на ногу. Все вокруг смеялись, лишь Векшиной почему-то хотелось плакать, и, как всегда, тем горше, чем темнее был источник этих необъяснимо подступающих к горлу слез.