Отец Векшиной работал в автотранспортном предприятии шофером-экспедитором на дальних перевозках. Три месяца назад на какой-то загородной шабашке ему поднесли деревенской браги с водкой, по пути домой он своротил своим ЗИЛом сарай с инструментами дорожной бригады и подрался с милиционером. Отца посадили на пятнадцать суток, отобрали права и перевели из водителей в автослесари. Полсотни рублей разницы в зарплате пережить можно, живали и хуже, говорила мать, но в слесарях отец начал пить. Спьяну он бежал в гараж, норовил вывести из бокса свой ЗИЛ и проехать на нем по “восьмерке” между разложенными на земле спичечными коробками. Охрана ловила его уже дважды, на третий раз грозились передать дело в суд. Мать об этом постоянно всем рассказывала, потому что надо же ей хоть кому-то рассказать о своем горе. Векшина умоляла ее не говорить Надежде Степановне, но, значит, рассказано было и ей. Захотелось сорвать с шеи ключ, выбросить в окно и никогда не возвращаться домой.

За окном плавно опускался на газон почти совсем зеленый лист американского клена. Непонятно было, зачем он, такой зеленый, сорвался с ветки. На его месте Векшина бы еще повисела. Она вспомнила, что скоро листья пожелтеют, начнут падать один за другим, пружинить под ногами. Можно будет прыгнуть на них с третьего этажа и не разбиться.

— Три года… Пять лет, — парил над ней пророческий голос Родыгина. — Повлекшее тяжкие последствия… Десять лет…

Неслышно ступая по опавшим листьям, папа шел навстречу от тюремной ограды. Вот он заметил коляску, спрашивает: “Мальчик или девочка?” — “Агния, внучка”, — отвечает Векшина, и они с папой, обнявшись, тихо плачут от счастья.

В учительской готовилось чаепитие, Надежду Степановну командировали в соседний “Гастроном” за тортом. Денежной кассой заведовал физик Владимир Львович, с которым у нее намечался легкий служебный роман. Она с удовольствием отправилась к нему за деньгами.